На главную страницу

 

Об Академии
Библиотека Академии
Галереи Академии
Альманах «Академические тетради»

НЕЗАВИСИМАЯ АКАДЕМИЯ ЭСТЕТИКИ И СВОБОДНЫХ ИСКУССТВ

АКАДЕМИЧЕСКИЕ ТЕТРАДИ

Выпуск пятнадцатый

Тетрадь вторая.
Из архива

В.Г. Арсланов

М.А. Лифшиц, «Разговор с чертом»: комментарий II

В 1966 г. Мих. Лифшиц обратился с прямой речью к интеллигенции, опубликовав в «Литературной газете» эссе «Почему я не модернист?». Он хотел дать ей шанс, как тому молодому человеку, с которым ведет разговор в начале своего памфлета, избежать власти над собой всякой чертовщины. К сожалению, он проиграл – к сожалению не столько для Мих. Лифшица и его литературной судьбы, сколько для либеральной интеллигенции.
Если мы хотим действительной, а не показной свободы слова (справедливо именуемой «репрессивной терпимостью»), главное, чтобы Гвоздилин в его либеральном или черносотенном облике утратил возможность подтасовки, возможность негласного управления сознанием и поведением. Что для этого нужно? Для начала – отделить гражданский вопрос от идейного, доказывал Лифшиц. А это значит – создание гражданского единства всех, кто против подтасовок (на выборах или в идейном споре). Вот главная идея опубликованной в 1968 г. статьи Мих. Лифшица «Либерализм и демократия», отторгнутая советской либеральной интеллигенцией. Сегодня эта мысль звучит на митингах, собирающих десятки тысяч людей, а именно: мы разные, левые и правые, но давайте сначала создадим условия для честного диалога, сбросим власть манипуляторов и подтасовщиков, а затем будем в товарищеской дискуссии решать наши вопросы.
Власть манипуляторов в наши дни столь же велика, как и полвека назад. Что, например, пишет о Лифшице гуманитарная наука? Авторы «Истории эстетики» заявляют: журнал «Литературный критик» (духовным лидером которого был Мих. Лифшиц) действовал в соответствии с духом «партийной политики, направленной на внедрение социалистического реализма во все сферы художественной жизни». И это о журнале, который «мужественно и безнадежно», по словам Ю. Буртина, написанным в 1987 г., противостоял иллюстративной литературе (в нем высмеивались романы о доблестных сотрудниках НКВД и повести, учившие детей подглядывать за родителями), о журнале, защищавшем А. Платонова и репрессированного поэта П. Васильева, отказавшего в праве называться поэзией опусам А. Жарова, А. Безыменского, М. Голодного...
Конечно, технология современных Гвоздилиных не представляет собой специфически российское ноу-хау. Когда обворованные и обманутые начинают поднимать голову, то, увы, как правило, попадают в мышеловку «ложного протеста». Луддиты XIX в. разрушали машины, которые из них выжимали пот. Участников современных протестных движений соблазняют «революционным» разрушением витрин супермаркетов, поджогами и переворачиванием автомобилей, внушая «культ силы, радость уничтожения, любовь к жестокости» и одновременно – жажду «бездумной жизни, слепого повиновения».
Но странным образом иногда вдруг обнаруживается, что как раз те, кто владеет искусством ловить простаков, играют в игру, не ими придуманную. Куда им со своим конечным изворотливым «умишком» против разума бесконечного бытия, на который надейся, но сам не плошай! Хотя черт, конечно, умный, но ум у него дурак (слова, приписываемые Ленину). В своих расчетах он не принимает во внимание imponderabilia. Без идеального – невесомой величины – человеческое умирает в человеке. Больше того, и «реальные политики», подчеркивает в своих заметках о НЭПе Мих. Лифшиц, не учитывающие «невесомых величин» и сил, тоже нередко оказываются с носом. В чем же тогда секрет власти чертовщины?
Лифшиц в полемике против вульгарного марксизма и других проявлений «пошлости веков» берет себе в союзники Достоевского. Нас приучили видеть писателя через призму изображенного им «подпольного сознания». Но поскольку Достоевский действительно изобразил «подпольного человека», то он дал и критику его: этому бунтарю, оказывается, «ничего не нужно, кроме спокойствия да чаю», пишет в заметках о Достоевском Лифшиц. (В. Розанов заголился, ернически повторяя эту максиму человека «из подполья» и с удовольствием присоединяясь к ней.) Современное «социальное государство» – будь то «шведский» или брежневский социализм, при всей разнице между ними – не может создать условий для свободы, ибо оно свое добро вынуждено навязывать, навязанное же сверху добро, исключающее самодеятельность людей, рождает сатанинский протест против истины, добра и красоты (вспомним недавние и вроде бы немотивированные погромы магазинов Лондона, в которых участвовали и дети из благополучных, богатых семей). Обратная сторона анархического бунта – обывательский эгоизм. Вот открытие Достоевского. Тогда как коммунизм Маркса и Ленина отличается от псевдосоциализма тем, что это общество, где добро не вызывает отталкивания, писал Лифшиц.
В иррациональном бунте человек идет на поводу экономической необходимости мира не-свободы. Это – «вторичное порабощение», подчеркивает Лифшиц. И оно, вроде бы чисто идеологическое, становится в современном мире главным звеном экономической зависимости и от «общества всеобщего благоденствия», и от псевдосоциализма.
Таков бунт российской интеллигенции во второй половине ХХ в. — как либеральной, так и почвеннической. Продукт этого бунта — власть «воров и кровопийц». Без осознания этого факта во всем его всемирно-историческом объеме клубок нашей истории не будет разматываться.
Когда и где люди выйдут на улицы, все, без различия убеждений, все те, кто рассчитывает не на грабеж других, а на свой труд, требуя честных выборов, Лифшиц сказать не мог. «"Должно ли это быть? Да, это должно быть!" Глубокие, сильно трогающие душу слова. Это слова Бетховена, он написал их на партитуре одного из своих последних произведений», – так заканчивается памфлет Мих. Лифшица «Либерализм и демократия».
Сможет ли наше общество на этот раз разорвать порочный круг? Шансы есть у того, кто способен учиться на ошибках прошлого.